В международный день родного языка публикуем эссе саха писательницы под творческим псевдонимом Следы на снегу. В нём она размышляет на тему своего двуязычия, восприятия родного языка и его связи с эмоциями, преемственности и роли бабушки во всём этом.
Следы на снегу в прошлом написала и опубликовала полуфантастическую трилогию о торгонах — романы “К истокам”, “На перепутье”, “Легенда” (доступны в Boosty-аккаунте писательницы). А её рассказ “За рекой времени” можно прочитать в нашем сборнике текстов “О родном”.
Также по этой ссылке вы можете найти материал "Чем больше я читаю книг на родном языке, тем сильнее убеждаюсь, что в нашей литературе связка "человек-природа" невероятно сильна" — литературную подборку, которую специально для “говорит республика” составила писательница.
Мне повезло, что тема родного языка не является для меня травматичной. Я выросла в 90-е, в самый разгар становления и укрепления национального самосознания саха. Кроме этого, в раннем детстве со мной сидела бабушка — она сама воспитывалась у пожилой супружеской пары, впитала в себя их мировоззрение, их лексику, сохранила и пронесла это через годы и щедро делилась со мной. Я поняла это гораздо позже, когда начала читать книги писателей саха. Разные поколения пишут по-разному, и бабушка говорила точно так же, как авторы, в биографии которых было упоминание о старших родственниках, сыгравших в их жизни важную роль.
Каждое утро она включала саха радио — в шесть начинался эфир. Каждое воскресенье слушала передачу известного филолога Михаила Петровича Алексеева — Дапсы "Биһирэм тыл", в которой он разбирал лексические и стилистические ошибки в письмах и статьях. Не скажу, что я вникала, но для ребенка это была дополнительная возможность послушать правильную речь. Первая моя самостоятельно прочитанная книга была на родном языке — история в стихах о девочке Туйааре, такой же первокласснице, как и я. Читала я ее вслух, прямо перед школой, пока мама заплетала мои косы.
Каждое утро она включала саха радио — в шесть начинался эфир. Каждое воскресенье слушала передачу известного филолога Михаила Петровича Алексеева — Дапсы "Биһирэм тыл", в которой он разбирал лексические и стилистические ошибки в письмах и статьях. Не скажу, что я вникала, но для ребенка это была дополнительная возможность послушать правильную речь. Первая моя самостоятельно прочитанная книга была на родном языке — история в стихах о девочке Туйааре, такой же первокласснице, как и я. Читала я ее вслух, прямо перед школой, пока мама заплетала мои косы.
Наш почтовый ящик всегда был полон газет и журналов. В то время пресса на языке саха переживала настоящий бум, появилось много новых изданий, которые не боялись поднимать острые темы — это был глоток свежего воздуха после десятилетий официоза. Для меня выписывали детский журнал "Чуораанчык" и газету "Кэскил". Первый мне нравился больше — он был красочный и интересный, но, к сожалению, выходил нерегулярно, так что из двух республиканских газет я в конце концов отдала предпочтение русскоязычной — она была более неформальной.
С другой стороны, я выросла в интернациональном поселке, по соседству жили выходцы со всего Союза, и языком общения в детстве был как родной, так и русский. Почти в каждой школе до середины девяностых были русскоязычные классы. Но с первого по четвертый мы учились исключительно на родном языке, включая математику. В средней школе учителя говорили на языке саха, хотя часть учебников была на русском. Тем не менее, у нас было много часов родного языка и литературы плюс региональный компонент — изучали национальную культуру. В начальных классах это имело более практическую направленность: мы осваивали хомус, настольные игры хабылык и хаамыска, по определенным дням носили национальные костюмы, на переменах порой танцевали оһуохай и пытались петь тойук.
Мы воспринимали это как должное, как будто так было всегда. Родной язык был данностью, установкой по умолчанию, чем-то, что нельзя изменить, как отпечатки пальцев или группа крови. Казалось, это то, что мы унаследовали, — записанная в генах опция, и совершенствовать ее как будто не было смысла. Поэтому уроки родного языка в тот период казались скучной обязанностью — мы ведь и так им владели.
В старших классах преподавание было преимущественно на русском, как и учебники, а класс у нас был смешанный. Так два языка шли рядом, дополняя друг друга. Однако с возрастом мне всё-таки стало проще писать по-русски — сказалось запойное чтение. Все мои любимые книги были написаны на русском, и это в конце концов перевесило. Тем не менее, саха тыла продолжал занимать значительное место в жизни — это был главный язык общения как со взрослыми, так и с ровесниками. Благодаря этому я свободно перехожу с одного языка на другой, без усилий могу донести смысл сказанного, минуя буквальный перевод.
С другой стороны, я выросла в интернациональном поселке, по соседству жили выходцы со всего Союза, и языком общения в детстве был как родной, так и русский. Почти в каждой школе до середины девяностых были русскоязычные классы. Но с первого по четвертый мы учились исключительно на родном языке, включая математику. В средней школе учителя говорили на языке саха, хотя часть учебников была на русском. Тем не менее, у нас было много часов родного языка и литературы плюс региональный компонент — изучали национальную культуру. В начальных классах это имело более практическую направленность: мы осваивали хомус, настольные игры хабылык и хаамыска, по определенным дням носили национальные костюмы, на переменах порой танцевали оһуохай и пытались петь тойук.
Мы воспринимали это как должное, как будто так было всегда. Родной язык был данностью, установкой по умолчанию, чем-то, что нельзя изменить, как отпечатки пальцев или группа крови. Казалось, это то, что мы унаследовали, — записанная в генах опция, и совершенствовать ее как будто не было смысла. Поэтому уроки родного языка в тот период казались скучной обязанностью — мы ведь и так им владели.
В старших классах преподавание было преимущественно на русском, как и учебники, а класс у нас был смешанный. Так два языка шли рядом, дополняя друг друга. Однако с возрастом мне всё-таки стало проще писать по-русски — сказалось запойное чтение. Все мои любимые книги были написаны на русском, и это в конце концов перевесило. Тем не менее, саха тыла продолжал занимать значительное место в жизни — это был главный язык общения как со взрослыми, так и с ровесниками. Благодаря этому я свободно перехожу с одного языка на другой, без усилий могу донести смысл сказанного, минуя буквальный перевод.
Мне чуть труднее выразить сложную мысль на родном языке, а иногда, наоборот, невозможно подобрать полноценный аналог в русском. Это абсолютно нормально — языки сами по себе очень разные, поэтому я, как билингв, использую их в разных ситуациях. Так, русский хорош, когда мысль надо донести быстро и четко, лично для меня он связан с обучением, рабочей сферой, научными знаниями, рациональной стороной жизни. Язык саха же предназначен для семьи, друзей, долгой и обстоятельной беседы. Если я решусь перевести этот текст, он скорее всего получится немного другим. Акценты будут расставлены иначе, смысл едва уловимо, но изменится, я буду использовать слова, для которых нет соответствия в других языках.
Временами меня так и подмывает переписать хотя бы первую часть трилогии на саха тыла — в качестве эксперимента. Некоторые фрагменты я уже мысленно проработала, и все зазвучало совершенно по-новому. Меняются образы, приемы, меняется сам голос автора.
Временами меня так и подмывает переписать хотя бы первую часть трилогии на саха тыла — в качестве эксперимента. Некоторые фрагменты я уже мысленно проработала, и все зазвучало совершенно по-новому. Меняются образы, приемы, меняется сам голос автора.
от редакции:
Следу на снегу написала полуфантастическую трилогию книг о торгонах — вымышленном народе, который она поместила в реалии родной республики и улуса. Писательница вдохновлялась местными преданиями и историей, большинство описываемых мест существует на самом деле. Книги доступны по ссылке в по ссылке в Boosty.
У нас есть прекрасное выражение "тото кэпсэттим" — буквально "досыта наговорился". Долгие неторопливые беседы за столом — это давняя традиция. Я помню, как к нам приходили гости, они могли просидеть целый день, обсуждая все на свете. Бабушка тем временем успевала развести огонь в печи, сделать тесто, нажарить оладушки, взбить жирные деревенские сливки или растопить масло, выставить другое угощение. Чайник в такие дни закипал несколько раз. А гости почти все время оставались за столом, делились новостями, рассказывали истории и расходились только ближе к ночи. Чаще всего это были люди, которые жили в других улусах и городах, приехавшие на малую родину. Для них такие беседы были способом вновь влиться в местное сообщество.
Подозреваю, что это связано и с тем, что саха исторически жили достаточно изолированно, наслега находились далеко друг от друга, а долгая морозная зима сводила на нет и без того редкое общение с соседями и родственниками. Поэтому каждая встреча, каждый гость играли важную роль для поддержания связи и формирования единого информационного пространства.
Кстати, я продолжаю эту славную традицию, и мои собственные гости тоже проводят время за горячим чаем с молоком и многочасовой беседой.
Подозреваю, что это связано и с тем, что саха исторически жили достаточно изолированно, наслега находились далеко друг от друга, а долгая морозная зима сводила на нет и без того редкое общение с соседями и родственниками. Поэтому каждая встреча, каждый гость играли важную роль для поддержания связи и формирования единого информационного пространства.
Кстати, я продолжаю эту славную традицию, и мои собственные гости тоже проводят время за горячим чаем с молоком и многочасовой беседой.
Наверное, из-за описанного выше разделения мне сложно выражать свои эмоции на русском. Я алекситимик и испытываю трудности с распознаванием и называнием эмоций. Это не сильно мешает в жизни, но допускаю, что может ее обеднять. Возможно, это связано с культурными и/или семейными установками — у нас не принято выставлять напоказ свои чувства.
В прошлом году, перечитывая любимую книгу на саха тыла, я вдруг подумала: а что, если я попробую выражать свои чувства на родном языке? Вдруг это поможет проложить новую нейротропинку туда, куда раньше доступ был затруднён? Ведь эмоции в нашей жизни появляются до слов, и только позже мы постепенно учимся говорить. То есть даже хронологически чувства должны быть ближе к родному языку. Для проверки этой теории мне нужно постоянно пополнять словарный запас, подбирать эмоционально окрашенные выражения в родном языке, больше говорить и писать на нем, позволять им звучать в голове.
Сейчас я изучаю несколько иностранных языков: английский, французский, немецкий, шведский, итальянский. Это дало возможность взглянуть на родной язык немного под другим углом — более осознанно, более внимательно. Я стала лучше понимать его структуру, его логику, а это, в свою очередь, позволило спустя много лет вновь начать писать на родном языке.
Да, я до сих пор немного робею, когда пишу, потому что в культуре моего народа очень ценится искусное владение словом. Олоҥхо является венцом этого искусства, и перед каждым пишущим человеком, наверное, маячит эта недостижимая планка. Отцы-основатели литературы саха с самого начала задали такой высокий уровень, что сложно даже помыслить о том, чтобы приблизиться к нему. С другой стороны, это отличный стимул, чтобы совершенствоваться — читать больше прекрасных текстов. Вдумчивое чтение имеет накопительный эффект, и количество рано или поздно переходит в качество.
В прошлом году, перечитывая любимую книгу на саха тыла, я вдруг подумала: а что, если я попробую выражать свои чувства на родном языке? Вдруг это поможет проложить новую нейротропинку туда, куда раньше доступ был затруднён? Ведь эмоции в нашей жизни появляются до слов, и только позже мы постепенно учимся говорить. То есть даже хронологически чувства должны быть ближе к родному языку. Для проверки этой теории мне нужно постоянно пополнять словарный запас, подбирать эмоционально окрашенные выражения в родном языке, больше говорить и писать на нем, позволять им звучать в голове.
Сейчас я изучаю несколько иностранных языков: английский, французский, немецкий, шведский, итальянский. Это дало возможность взглянуть на родной язык немного под другим углом — более осознанно, более внимательно. Я стала лучше понимать его структуру, его логику, а это, в свою очередь, позволило спустя много лет вновь начать писать на родном языке.
Да, я до сих пор немного робею, когда пишу, потому что в культуре моего народа очень ценится искусное владение словом. Олоҥхо является венцом этого искусства, и перед каждым пишущим человеком, наверное, маячит эта недостижимая планка. Отцы-основатели литературы саха с самого начала задали такой высокий уровень, что сложно даже помыслить о том, чтобы приблизиться к нему. С другой стороны, это отличный стимул, чтобы совершенствоваться — читать больше прекрасных текстов. Вдумчивое чтение имеет накопительный эффект, и количество рано или поздно переходит в качество.
Каждый раз, когда я включаю любимую песню, беру в руки новое произведение, слушаю подкаст или смотрю кино на родном языке, я понимаю, как же мне повезло вырасти в двуязычной среде. В среде, в которой ценится владение обоими языками. Мне безумно нравится, что в последние годы становится все больше современного контента, который создают молодые авторы. Как меломан, я слушаю много музыки в своих любимых жанрах и не в последнюю очередь оцениваю отлично написанные тексты.
Сейчас я стараюсь вернуть тот язык, которым владела бабушка. Она не была филологом, но ее речь на саха тыла остается для меня чем-то вроде маяка. Я знаю, что где-то там, в глубине нейронной сети, в моей голове, дремлет это знание. Я читаю книги, которые она любила — ей нравилось оставлять короткие записи на форзацах, часто они адресованы мне. Даже спустя столько лет она протягивает мне руку, чтобы помочь пройти по этому пути. Мне нравится вспоминать и использовать слова, которые она произносила. Кажется, что они звучат несколько несовременно, если не сказать архаично. Старшее поколение — поколение наших родителей — помнит их, и всегда с готовностью откликается на такой немного завуалированный призыв поговорить, к счастью, чаще всего доброжелательно. Тебя мягко поправят, если ты использовала слово несколько не к месту. Могут безобидно подшутить над твоей ошибкой.
Глядя на младших племянников, которые почти не говорят на родном языке, я стараюсь создавать для них такую же атмосферу — не давить, не осуждать, не стараться изменить ситуацию раз и навсегда — чтобы родной язык не ассоциировался с негативными эмоциями. Придет время, и они сами поймут ценность и преимущества владения саха тыла.
Сейчас я стараюсь вернуть тот язык, которым владела бабушка. Она не была филологом, но ее речь на саха тыла остается для меня чем-то вроде маяка. Я знаю, что где-то там, в глубине нейронной сети, в моей голове, дремлет это знание. Я читаю книги, которые она любила — ей нравилось оставлять короткие записи на форзацах, часто они адресованы мне. Даже спустя столько лет она протягивает мне руку, чтобы помочь пройти по этому пути. Мне нравится вспоминать и использовать слова, которые она произносила. Кажется, что они звучат несколько несовременно, если не сказать архаично. Старшее поколение — поколение наших родителей — помнит их, и всегда с готовностью откликается на такой немного завуалированный призыв поговорить, к счастью, чаще всего доброжелательно. Тебя мягко поправят, если ты использовала слово несколько не к месту. Могут безобидно подшутить над твоей ошибкой.
Глядя на младших племянников, которые почти не говорят на родном языке, я стараюсь создавать для них такую же атмосферу — не давить, не осуждать, не стараться изменить ситуацию раз и навсегда — чтобы родной язык не ассоциировался с негативными эмоциями. Придет время, и они сами поймут ценность и преимущества владения саха тыла.
